«Мартин Иден» Пьетро Марчелло: Великая красота Джека Лондона

В новом, игровом фильме итальянского документалиста Марчелло действие романа Джека Лондона о взлете, разочаровании и самоубийстве литератора-самородка перенесено из Калифорнии 1900-х в родной режиссеру Неаполь. Южный гений этого места оказывается сильнее духа времени, к тому же основательно размытого обилием намеренных анахронизмов. На экране встречаются анархист Энрико Малатеста (он вернется в Италию из эмиграции только после Первой мировой), и пишущая машинка «Оливетти» из 1950-х, и кинохроника от 1920-х до 1970-х, и музыка Олега Каравайчука , и уж совсем неожиданная «Salut» Джо Дассена.
Пьетро Марчелло делает Идена (Лука Маринелли ) не человеком своей эпохи (напомним, что роман Лондона был опубликован в 1909-м), но гражданином не слишком изменчивого мира: вместо тривиальных и узнаваемых примет времени режиссер отбирает для хроникальных кадров универсально прекрасную повседневность. Скажем, тут есть 1930-е, но нет штурмовиков-чернорубашечников. Зато есть дети, штурмующие турник на фоне послевоенных новостроек юга Италии, ровно такие же дети, что путались в материнских юбках десятилетиями (и веками) раньше. Эти универсалии — источник поэтического, ведь Мартин в первую очередь поэт. Хотя политические идеи прошлого века, конечно, упоминаются в фильме, поскольку Джек Лондон ассоциируется с идеологической дидактикой. Но лучшее, что есть в «Мартине Идене» Марчелло, связано не с эволюционистской риторикой Герберта Спенсера, Ницше и Маркса, а с чистой образностью кинокадра.

Девушка с татуировкой дракона - Съёмки фильма проходили в Швеции, в самую холодную зиму за 20 лет.

Восприимчивость Марчелло к красоте жизни феноменальна. Его прошлые фильмы, документалки о заброшенной итальянской вилле («Прекрасная и потерянная» ) или о трогательной любви между постаревшим налетчиком из Неаполя и его женой-транссексуалкой («Пасть волка» ) были настоящей кинопоэзией. И режиссер передает эту способность своему герою. Главный источник страдания Мартина, как в старой сказке, — осколок в глазу, перемена оптики, когда все, что представлялось прекрасным и полным поэзии, видится уродливым и бессмысленным. Оптический фокус с картиной, которую Иден в гостиной его новых буржуазных приятелей рассматривает с расстояния и вблизи (тогда она кажется ему набором цветных пятен), переходит из романа в фильм метафорой истории о трагических иллюзиях, принимаемых за объективное зрение.
Хроникальные кадры в фильме не формальное дополнение. Они и есть органическая основа жизни Мартина Идена, источник его литературы и понимания красоты, его песни моря. Чуждым включением выглядит как раз вымышленная биография героя. Развеялся век, и переливающаяся дымка памяти о нем становится материей, на которую Пьетро Марчелло наносит узор судьбы юного морского волка, ставшего неприятным больным леопардом интеллектуальных салонов-пустынь. Путь Идена (а он все время в пути — из порта в порт, со страницы на страницу) выстлан выцветшими хроникальными пленками наивных мягких цветов, пропитан горчичной сепией, архивным монохромом, смутно знакомыми кадрами чьих-то полузабытых наблюдений (рыбацкие будни, портовая жизнь, танцы, лица, ремесла), идеально легших на формат «Супер-16», в котором сняты игровые сцены.

Сильвестр Сталонне был настолько беден, что ему пришлось продать любимую собачку за 40 долларов. До того, как стать известным голливудским актером, у Сталлоне едва хватало денег на еду. Поэтому он продал свою собаку Буткуса за 40 долларов. Но позже, он выкупил ее обратно, однако для этого ему пришлось заплатить 15 000 долларов.

По «Мартину Идену» делал «Не для денег родившегося » Владимир Маяковский (на которого Иден в фильме уж слишком подозрительно похож внешне; «Ты, Володя, вылитый Мартин Иден», — подначивал товарища по футуризму Давид Бурлюк). Фильм Маяковского утрачен, но неудивительно, что, вернувшись на родину футуризма, в Италию, «Мартин Иден» теперь тоже несет некоторые свойства итальянской мистерии-буфф. Тут, как в цирке, эксцентрично соединяются трагедия и фарс, лирика и хроника.
Роман Лондона вышел задолго до кровавых коллективных помешательств XX века. В их свете индивидуализм Идена, самоучки, не вписавшегося в интеллектуальную элиту, выглядит эталоном благоразумия. Тем не менее Марчелло, знающий исторические расклады, к финалу превращает героя в декадента-дегенерата с гнилыми зубами и патлами. Это разительное изменение знакомого по книге образа, кажется, предопределено еще одной подменой в фильме: Марчелло вычеркивает из истории имя витиеватого декадента Алджернона Суинберна, поэта, повлиявшего на Идена в романе, вписывая туда уже совсем упаднического Бодлера. Звучит в фильме и имя Обломова, другого сознательного аутсайдера, тоже выбравшего неучастие в модной суете и тоже опустившегося на дно.